Староста, который все это дело и затеял, и вправду экономным не был, но и деревеню подвести не хотел, поэтому благополучно потратив половину вышеназванной суммы решил оную снова удвоить. Естественно необычайный интерес у него вызвало объявление «раскрутка сайта в москве», на том решил и зарабатывать. Сайты преследовали его в интернете везде, куда бы он там не зашел. Он любезно печатал сайты на принтере, крутил из этой бумаги самокрутки и принимал гостей в лучшей гостинице города.

— Для меня это просто сделка, говорил он. Я предлагаю вам раскрутку из вашего сайта, а вы соглашаетесь. Вот на этом и все.

— И вас ни сколько не смущает, что вы нарушаете закон?

— Разумеется нет, ведь вся деревня ждет появления интернета, а денег пока на него не хватает.

— Ой, вы правы, я об этом и не подумал. А можно самокруточку из моей странички вконтактике?

К нему начала стекаться пресса. Задавали ему разные вопросы о его личной жизни, о деревне. В общем персоной он стал довольно популярной.

Все газеты выходили с его фотографией. С первой же полосы на читателей смотрел средних лет житель деревни, смоливший самокрутку в зубах, словом достойный представитель аграрного сословия. Дошли эти газеты и до деревни, все стали обсуждать ее, а фотографию старосы вырезали, сожгли, а пеплом тем удобрили землю рядом с местным храмом. А местные доярки землицой той молоко сдабривали. А наиболее умные жители, посасываю соломинку в зубах, говорили:»Ах етить его за ногу ловкий старста, курва мать». А москвичи говорили, что это на редкость умная и уникальная идея, которая могла родиться лишь в век прогрессивного развития и процветания. Но риск сесть по 228 тем не менее был.

И вот сумма почти собрана. В деревне весь народ столпился около церкви. Затаив дыхание люди ждали интернет.

И интернет дейтстительно появился. Запищали модемы, люди на празднике поели, а потом разошлись по домам, испытывая легкое разочарование.

Это было конечно такоего событие... но все равно. Это же так просто, а сколько денег было уплачено. Разумеется вот он интернет... но что он скрывает за собой — загубленноей сельское хозяйство ради прокачки веселой фермы?

Люди понурились и пошли домой, раскрывая зонты, чтобы закрыть себя от солнечных лучей. Нет, не нужен нам никакой интернет. Кому он может доставить удовольствие? А самые умные из них даже хотели идти в сельсовет возмущаться.

Я смотрю на звезды сиднейского неба. У красивого здания оперного театра, у его белых бетонных стен местные барыги продают воду, билеты в театр и туры в австралию, — загорелые барыги, с отпечатками солнца на своем теле.

Стою, на море шторм и конец шторма. Мертвая душа океана. При входе на пляж висят замки, а на нем серо и пусто — как на ягодице мертвеца. Она сверкает под светом луны и молний как звезда.

Удача пришла ко мне позже, ближе к рассвету. Пещера находилась неподалеку от пляжа за глухим забором. Капитан Немо, где ты был в тот вечер? Ты бы увидел в этой пещере склад корабельных канатов сиднейской рыболовной компании. Канаты вьются вдоль пещерных тоннелей, уходя своими концами в необъятную темноту неизвестности.

А на счет удачи — там мною был найден бочонок пива. Правда потом вышел сторож и медленно, размахивая какой-то палкой, подошел ко мне. Палка покачивалась, как темная лодка на поверхности океана. Между нами теплый, пещерный воздух. А на улице холодный и там есть небо. Нежная кровь льется из ран, покрываясь утренней росой.

— Я его даже не открыл — шепчу я, но разве охранник поверит мне? — так он начал пинать меня ногами, одетыми в брезентовые штаны. — Нет! — кричу я, — Не надо! — но охранних лишь заряжает зарядом соли по моей ягодице.

— Закрытые глаза не видят солнца, — шепчу я ему из последних сил, — Открой мне их, я хочу увидеть его последний раз...

Но он открыл мне глаза, да так, что солнце опалило мою роговую оболочку, — Вот же злая собака, — подумал я. Потом он берет и вырывает мне бороду, скотина. И вот он снова меня бьет. Это прекрасно, какой рассвет. Я шепчу: «Сыграй мне моцарта, я каждое утро встречаю под музыку». — Пиво ты любишь, подонок, — отвечает мне охранник, — Сейчас опять стрелять буду, если не заткнешься.

И вот выходит из синей тьмы полицейская лодка. Словно отставного бога, встречаю я полисмена. — Я атеист, — отвечает он, надевая на меня наручники. Он закрыл их на ключ, а теперь я сижу за решеткой уже полгода и мечтаю.

Паша поник. Он встал, запер дверь на крючек, и показал Лейле на едва видный вход в служебное помещение, который располагался аккурат за его спиной.

— Я как раз собирался приготовить мясные битки, — сказал он. — Там у меня кухонька, пройдемте — угощу вас.

Павел зашел в помещение, оно было с пола до полотка набито всевозможными строительными материалами, а где-то в углу находилась старая электрическая плитка и советский электрочайник. Он включил чайник, достал две железные кружки и пригласил Лейлу к импровизированнуму столу. Сам он сел на какую-то коробку.

— Ну-с, давайте продолжим. Вы хотите наполнять соты поликарбоната наркотиками и перевозить их заграницу?

— Вам не все ли равно. Я же плачу хорошие деньги за это..., — произнесла в ответ Лейла.

Менеджер замахал руками и перебил ее, при этом провалившись глубоко в картонную коробку.

— Я все-таки настаиваю на ответе. Иначе...

— Ладно, ладно. Мы перевозим наркотики из Афганистана в Азейрбаджан, затем поставляем их в Италию в обход Украины.

Вода скипела, Паша налил ее в кружки, оставаясь полулежать в картонной коробке.

— Ну если в обход Украины, то я готов предложить вам поликарбонат бесплатно. Иногда я так делаю.

— Ну давайте скорее, я жду.

— Подождите пока сготовятся битки, не спешите.

После того как Лейла откусила первый биток, Павел улыбнулся и сказал:

— Как я и говорил сотовый поликарбонат вам достанется бесплатно. В данном битке находились кусочки этого материала, наполненного смертельным ядом. А уж за противоядие я попрошу вас заплатить.

Лейла побледнела и незамедлительно вытащила из-под юбки бейсбольную биту.

— Не посмеете, ухмыльнулся менеджер. Здесь находятся тысячи осколков сотового поликарбонато и только в одном из них находится противоядие. Вы просто не сумеете его отыскать.

— Сколько оно стоит? — прохрипела Лейла.

— Цена разумна — 1000 долларов. В конце концов не каждый день спасаешь чьи-то жизни.

Лейла достала кошелочку, вытащила оттуда кошелек, отсчитала 1000 долларов сотками и кинула в коробку к менеджеру. Паша спокойно лежал, даже не думая забирать деньги.

— Маленькая деталь. Вот ручка — вы сейчас напишите письмо, где укажете, что хотели вывозить из Украины нелегальное сало. Потом я отправлю это письмо в прокуратуру. Как только я пошлю его — отдам вам противоядие. И да — расскажите всем о моем замечательном сотовом поликарбонате. Мне же все-таки нужна реклама.

— Привет, хохол!

— Здорово живешь, москаль.

— Холодно.

— Тогда иди спи, нечего бродить ночью по городу.

После этих слов народ начал расходиться, так же быстро и непонятно как и собрался. Дома их ждали собаки, жены, шлепанцы, кровати, копии брендовых сумок, радио и новый день.

Утром она (толстая учительница физкультуры) шла под моросящим дождем, смотрела на тающий грязный снег.

— Сколько их было ночью?

— Семьсот. Никто не знает чего они хотели. Потом они приходят домой и лежат по кроватям. Только и ждут следующей ночи, чтобы снова выйти.

— Неужели ничего нигде не происходит, никаких событий? Может по хобовостям кого убили?

— Не знаю, я к детям на урок иду.

И тут Жора клюет носом тетрадку, уходя в дрему. Ему снилась снежная баталия во дворе. Только снежки конечно, никаких ледышек. Это было прошлой зимой, с тех пор прошло ровно год и 23 дня.

— Что ты там бормочешь, Григорий? Сейчас пойдешь 23 раза отжиматься.

Больше веры, больше правды. Они шли с подругой сквозь снег. Учительница же топала к церкви Святого Августа через топящую город грязь. На углу дети остановились и пошли каждый своей дорогой. Нового года не было.

Среди всей этой толпы я плыл как рыба во время нереста, терся о кафтаны, рясы, пантфоли, ермолки и лапсердаки с цицисами. Я плыл на этот приятный и мелодичный звук, что был уже где-то невдалеке. Ведь надо же было куда-то плыть.

Неожиданно перед моим носом возникла огромного вида тетка, которую здесь все знали как Тамара. Да и ничего удивительного. Все эти вещи на барахолке появились также внезапно. Ведь до того как они все появились, их не было. А потом раз... и вдруг стали. Все в этом мире запутанно...

Тамара работала библиотекарем... лет 30 назад. Хотя об этом можно было до сих пор догадаться, по ее сверкающим библейских глазам. Глаза, которые навечно созданы для историй, сказок и преданий, для вопросов, на которые уже никогда не ждут ответа.

— Добрый вечер, что имеете честь предъявить?

— Ничего, Тамара Петровна, абсолютно ничего, — ответил я.

— Совсем-совсем ничего? — продолжала настаивать на своем Тамара, ехидно улыбнувшись.

— НИ-ЧЕ-ГО, — повторил я и продолжил слушать игравшую невдалеке музыку.

Тамара взглянула на меня, как на потрепаную книжку, что вернул ей нерадивый читатель и куда-то испарилась.

Через несколько минут я опять столкнулся нос-в-нос с ней.

— Я все поняла. — Заговорила она полушепотом. — Вы имеете японские синтезаторы Casio. От официального дилера. Поставщик всей барахолки. Стопроцентная гарантия. Филиалы в Самаре, Тольятти, Москве и Сызрани. Я должна вас предупредить, что эти звуки сводят меня с ума. Вся барахолка сходит с ума. Но если вы...

Говорила она быстро, четко и отлаженно, как синтезатор.

— ...хотите их реализовать? Я есть знать хороший покупатель фирма Музмагазин. Нет, вы ошибаетесь, они не хохлы. В той фирме сами не любят хохлов. Они почетные граждане. Обладают фирменными сервисами на всей российской территории. 2 года гарантии от производителя. Огромный ассортимент. Бесплатная доставка. На сайте есть подборка необходимых инструментов для любителей музыки. Заказы круглосуточно. Музыкальные новости...

Как я не пытался, я не мог просунуть ни одного слова в ее длинную, без пауз речь. Я просто слушал музыку невдалеке.

Она выливала на меня сотни килобайт информации в секунду. Я не знал куда мне деться. Казалось, она говорит целую вечность.

Я медленно подвинулся к ней, положил свою замерзшую руку ей на плечо и тихо пропел под музыку:

— Тамара, Тамара... нет у меня синтезатора, Что поет и плачет где-то вдалеке. Слушай Тамара, можешь прекратишь говорить, Ведь под этим небом так прекрасно жить.

Тамара подпрыгнула на месте, вскинула руки вверх, закинула голову назад и громко закричала. Мне стало очень страшно. Словно у нее отбирали ее любимое дитя.

Я вынырнул из потока испуганных людей и побежал по пыльной московской мостовой. Пускай она орет, нет у меня никаких синтезаторов. Да и ничего удивительного. Это барахолка, здесь не принято удивляться.

Чтобы все было ясно с самого начала, хочу заметить, что в южной америке, где я путешествовал довольно долгое время (о всех моих путешествия вы можете прочитать в книге «Советы и отзывы о дальних странах»), рабство до сих пор существует и очень распространено — хоть и не официально. Лушче всех продаются негры и китайцы — именно они считаются самыми лучшими рабочими. Они готовы работать в условиях, уничтожающих их личную свободу. А потомки испанцев и за людей-то их не считают, в лучшем случае — за разумных животных.

Состоя в близких отношениях с одной блондинкой, занимающейся сбором какао, я жил с ней два месяца около плантаций. Дама эта была молодая и красивая, немного эксцентричная. До меня она жила уединенно, практически без всякого общества.

Если уж говорить всю правду, то сначала плоды какао казались мне вкуснее ее сочных, надутых губ. Около плантации находился старый мрачный парк, где сквозь листву виднелось здание, в котором мы и жили. Однажды я проснулся, выглянул в окно — а на веранде стояла моя блондинка с закинутыми за голову руками, слегка раскачиваясь. Присмотревшись, а я обнаружил за ее спиной негра, махавшего на нее огромным веером. Этого негра я ни разу не встречал на протяжении двух месяцев. Вдруг негр склонился перед ней, протянул что-то, сделал ей знак и тут же скрылся в парке.

За завтраком я спросил — что же это было, ответ оказался прост — моя дама не пренебрегала использованием рабов в личных целях. Я спросил, как такой хрупкой женщине удается управлять столь грубыми людьми. «Для меня это не вопрос, ведь я не так хрупка, как кажется», — ответила блондинка.

Следующие несколько дней она практически не совершала действий без использования негра. Он одевал ее, готовил, катал по парку. При этом она именовала его собакой и время от времени пинала. Катал же ее он на своей собственной спине, куда по такому случаю одевал седло.

На следующий день я уехал с плантации обратно в европу. По пути я узнал, что негры убили мужа этой девушки, после чего она возненавидела всю чернокожую расу. Она мучала и убивала их собственноручно. Дело доходило до очень страшных вещей. И это не мешала ей оставаться красивой блондинкой. Так что не только мужикам нужно говорить досвидос, бабоньки!

Его друг по кличке Травка, на вид моложе его, плакал, стоя на коленях около его компьютера. На маленьком, темном хохлятском мониторе около кресла умирающего стояли две зажженые сальные свечи, так как должен был прийти его святейшество Унабомбер, являющийся крупным специалистом по диетам.

В игровой комнате уже несколько дней стоял беспорядок, вокруг валялась грязная одежда, остатки пищи, диски с любимыми исполнителями. На столе — пузырьки с газом, в углах — шкварки сала, видимо отброшенные второпях ногой или веником. Системный блок, монитор и кресло словно разбежались от страха по комнате. Смерть таилась здесь и выжидала.

История двух друзей была печальная. По всей широкой Украине ходила о них молва и каждый раз вызывала у жителей слезы умиления на глазах.

Травка очень хотел уехать в Москву, в интернете он нашел девушку, долго с ней переписывался, назначил день свадьбы и собирался на нее приехать. За три дня до свадьбы она скоропостижно скончалась. Он не знал что и думать, но поклялся больше не искать баб в интернете. До сих пор он его держит. Видя в интернете объявление «аренда квартир без посредников Москва» он ни за что не кликнет по ссылке, чтобы не познакомиться с хозяином квартиры. И вот однажды его друг Оптячок, дело было около года назад, позвонил ему и сказал:

- Трава, я хочу чтобы ты был счастливым. Хочу чтобы ты уехал в Москву, а без знакомств в интернете ты даже не сможешь найти себе квартиру. Но знай — я уважаю твои принципы. Я готов навеки остаться с тобой в Хохляндии. Навеки, навеки, навеки.

Растроганый Трава сказал что тоже очень любит Оптяка, но не поверил ему. Однако время шло, а Оптяк держал слово и оставался с ним в Киеве. Правда от обильной и жирной малоросской еды он стал толстеть, сильно толстеть. Многие приезжие москвоские девушки влюблялись в него, но Оптимус всем отказывал, помня о данном Травке слове.

И вот прошел почти год, они звонили друг другу почти каждый день. Связаны неразрывыным обещанием они должны были остаться такими навсегда. Но Оптяк всегда был полнее, чем Травка, словно само Великое Сало благословило его. Правда он уже почти не мог двигаться и часто болел, словно кроме сала здесь действовало что-то еще.

Теперь он умирал первый. Уже сутки молчал. Только утром сказал:

- Пошли за Унабомбером, пора.

Трепыхаясь, он оставался в своем любимом кресле, страшный на вид, постоянно шевеля толстыми, жирными губами, будто слова вот-вот готовы сорваться с его языка, но остаются где-то внутри, томясь и выжидая своего часа. Глаза это показывали — они ошеломленно бегали туда-сюда, не понимая, что происходит. Травка прислонился к его пузу, плача и причитая:

- Оптимус, мой сладкий толстячок! Он всегда называл его «сладким толстячком», так же как Оптяк его «худосочным недомоскалем».

На лестнице шаги, стук в дверь. Первым входит Михаил Кукуруза — служка диетолога, а за ним сам Унабомбер. Увидев их, Оптяк напрягся, встал, и с трудом оторвав нижнюю губу от верхней, что-то прошептал, тыча пальцами в клавиатуру, словно хотел сломать ее. Бомбрэ подошел к нему, взял его за руку, поцеловал в живот и сказал:

- Великое Сало простит вас, дитя мое. Не унывай; время пришло, говори.

Складки на животе начали очень быстро колебаться, так что все вокруг затряслось, умирающий пробормотал:

- Травка, присядь и послушай... Бомбер нагнулся к Травке, все еще прислоненной своим лицом к пузу Оптяка, усадил его в кресло, и взяв за руки обоих друзей, сказал:

- Пошли же, Сало, сил им, будь милостливо к ним.

И Оптяк заговорил. Слова вылетали из его горла по одиночке с долгими паузами, хриплые и медленно угасающие.

- Прости, прости меня друг!.. Я целые 2 дня очень боюсь этого часа!..

Травка лепетал сквозь сопли и слезы:

- Что простить, сладкий толстячек? Ты пожертвовал Москвой ради меня. Ты почти святой...

Но Оптяк перебил его:

- Заткнись, заткнись! Ты не даешь мне сказать, сиди и слушай... Как больно!.. Я хочу рассказать тебе все и до конца... Не двигайся... Ты помнишь, помнишь... Третий лан по Тим Фортресс 2?..

Травка вздрогнул и с непониманием взгялнул на друга. Тот продолжал:

- Слушай и поймешь. Это было 5 дней назад, всего 5 дней назад, ты же помнишь, да? Я был очень избалованный, много играл в игры... Ты помнишь сколько я играл?.. Вот и слушай... Когда мне первый раз предложили, я позвонил тебе и еще раз напомнил о том что не брошу тебя здесь, в Киеве. Ты же помнишь, да?.. Заткнись.. Я говорю... Но подумав еще раз, я понял, что это мой шанс посетить Выхино, Жулебино и другие прекрасные места российской столицы. О, как я мечтал о них!

Я согласился... Я думал об этом всей своей душой... Я шептал: «Москва, Выхино, Тим Фортресс...» Потом сказали, что меня не возьмут в команду. О, травка, какое это было для меня горе, какое горе, какое горе... Я не спал три ночи и жрал сало... Я проглатывал куски целиком, запивал пузырьком газа и уходил от горя... А по телефону шептал тебе, что все замечательно. Ты помнишь это?...

Но я хотел туда, так хотел!.. Приближался день лана. Оставалось всего две недели. Я полностью обезумел. Я говорил себе: «Я хочу на лан, иначе никогда не прощу себе этого». Потом я случайно увидел у тебя на столе билет, когда мы болтали по скайпу...

Я видел его, тогда, на столе. Билет в Москву. Я был в бешенстве. Я бы убил тебя, если бы смог.

Я сказал себе: «Нет, он не может уехать в Москву, он же там никого не знает». И вдруг вся Москва стала мне ненавистна.

Тогда знаешь, что я совершил, что я сделал?.. Слушай... Я видел, как садовник приготовлял колобки из сала, чтобы кормить бродячих собак. Он разбивал бутылку, собирал разбитое стекло, и ложил это дело внутрь колобков сала, пек с ними сухари, делал печеньки. Я положил их себе в рюкзак, нашел себе другую команду и поехал на лан... Половину я съел сам... Остальное раздал своим тиммейтам и просто людям, что меня встречали и были на лане... Они все уже умерли, кроме меня... Только я не умер, остался больной навсегда... Слушай, это еще ничего... Слушай, дружок, слушай... Потом случилось самое страшно, ты только слушая...

Вся моя жизнь превратилась в муку, за эти два дня! Я сказал себе: «Хоть Травка меня и обманул, но я не покину его до конца, а перед смертью все ему скажу и признаюсь во всем...» Время пришло!.. Как страшно, мой худосочный недомоскаль...

Все эти два дня, утром, вечером и днем я думал: «Придет время и я во всем признаюсь...» И ждал. Это было сложно, но ждал! И вот все рассказал... Это было словно пытка... И если я встречу людей с лана на том свете, если увижу, — подумай только?.. Ведь я буду там жить как в Москве вместе с москвичами... Я нарушу обещание... Но придется... И я хочу, я хочу... Скажи, Бомбре, чтобы Травка простил меня... Скажи, я не могу помереть без этого...

Он умолк, продолжая судорожно бить пальцами по клавиатуре. Травка не шевелился. Он думал о том, зачем он обманул Оптяка, зачем уехал в Москву на 2 недели. Как они бы могли хорошо жить дальше. Он видел Оптяка уже далеко в прошлом, в уходящем, безвременно кончающемся прошлом. Все мысли об этом мертвеце. А эта поездка в Москву? Он надолго сохранил ее в душе. А после нее — ничего, ничего за всю хохлятскую жизнь!..

Унабомбер встал, выпрямился и крикнул:

- Травка, твой друг выживет, но никогда больше не сможет играть в ТФ2. Только в Супер МНЦ! Травка, вытер слезы, бросился к Оптяку и прошептал:

- Я прощаю, тебя, толстячок, прощаю...

Предсвадебные подготовления, в которые она так быстро окунулась, приехав сюда из отдаленных окраин, где ее бедные родители еле наскребли на новое свадебное платье, еще не успели оставить на ней отпечаток требуемой для ее возраста зрелости. Все началось спустя всего несколько недель, как она приехала в этот огромный для нее город и, не без помощи связей ее ныне покойного брата, она получила работу в городской канцелярии. И, несмотря на то, что Ноэминь окончила лишь среднюю школу, почерк ее был на удивление красив и изящен.

Благодаря этому она и была замечена старшим начальством, перед свадьбой Мария уже писала письма для всяких важных людей и больших начальников. Работа была важная, отвественная, поэтому она брала часть ее на дом, чтобы все выполнить в наилучшем виде. Нунехия работала даже ночами, но голоса молодости и нежного девичьего сердца не глушились даже такой тяжелой работой. Однажды, как вы можете догадаться, она влюбилась...

Это был Евгений-Цгизхань Варсанофий Самиддулло, ее сосед по дому. Парень он был бойкий, резвый и понравился ей с первого взгляда. Варсанофий с детсва выделялся своей игрой на пианино. И Святозар бывало засыпала под его красивую игру, а мелодия западала ей в душу. Так как они жили по соседству, то встречались с друг другом довольно часто и быстро познакомились. Ей было тяжело сделасть первый шаг, но Самиддулло сам спросил у нее что-то незначительное при встрече, они познакомились и все завертелось.

После этого Варсанофий часто посещял ее небольшую комнату и следил за ее отменной работой. Ей же это одновременно и нравилось, и нет. Необыкновенная любовь таилась в каждой ее клеточке, но ни одним движением или словом она этого не выдавала. По крайней мере, она так думала. Но для бойкого Евгения это отнюдь не было тайной. Она это замечала, но в своей боязни его оттолкнуть, очень боялась сделать первый шаг.

И вот, она решила приготовить для него сюрприз. Родители выслали ей денег, она сходила в ближайший магазин, где продавались свадебные платья, и выбрала самое дешевое из них. Затем пришла домой, положила платье на стол, а сама принялась писать письмо для важного начальства. Она писала его уже неделю, остались лишь заключительные штрихи. И вот, она начала выводить последнюю букву, как в ее комнату вбежал Самиддулло с новой нотной книгой в руках.

Святозар была так сильно погружена в работу, что даже не заметила Варсанофия. Он склонился над ней и смотрел за завершением ее работы, но нечаянно подтолкнул ее в плечо. Чернильница разлилась, и на белоснежном платье появилась огромная черная клякса. Нунехия была так обескуражена, что повернулась к Цгизханю и заплакала... Он тоже растерялся и тут заметил, что нагнулся к ней очень близко... Они поцеловались... Хоть найти замену платью и не удалось, но спустя неделю они сыграли свадьбу...

Это произошло 30 лет назад. Теперь у нее уже четверо детей, имена которых она стала уже подзабывать. У них до сих пор счастье и покой в доме. Платье с чернильной кляксой до сих пор висит в ее комнате. Она часто показывает ее друзьям, говоря что именно из-за кляксы она нашла свое настоящее счастье.

Через несколько часов он добрался и до меня. Я, как и остальные, решил отказаться от булки. Но мой друг, на удивление, заговорил с ним.

— Привет. Как жизнь?

— Так себе. Булку вот никто не покупает, а казалось бы — столько повидла.

— Может, выпьешь?

— Не откажусь от стаканчика виски.

Зажевав виски булкой, он предложил зажевать и моему другу.

— Спасибо, конечно. Но у меня срочный телефонный звонок.

После он отошел и стал предлагать булку другим.

— Кто же это? — спросил я. — Откуда столько повидла в булке?

— Да, его там не мало. Этот человек — бывший держатель казино в пригороде. Конечно, много воровал, но в целом неплохой парень. Я иногда помогаю ему едой. Ведь раньше он чуть не подмял по себя весь Сан-Франциско, если бы однажды у него не кончилось повидло. Он должен был поставить 100 тонн наркотиков в банках из под повидла. Но все оно кончилось, пришлось брать коробки из под трюфелей, но его поймали и чуть было не расстреляли. Ему удалось бежать. В первый же свой день в тюрьме он попросился помочь в столовой, где он играл в покер с остальными заключенными, используя вместо фишек столовые приборы. Как он мне сказал, ему в тот день удивительно не везло. Утром за ним пришли, чтобы отвести на расстрел. К утру он уже проиграл столько ложек и вилок, сколько нормальный человек не видал и за свою жизнь.

Его и еще несколько человек вывели во двор и поставили к стене. Они ждали, но ничего не происходило, тогда он спросил, какого хрена он должен ждать собственной смерти. Надзорщик ответил, что ждут приезда премьер-министра, так как он пожелал лично присутствовать при расстреле.

— Ну, тогда я желаю откушать немного повидла, — сказал наш друг.

— Премьер-министр наверняка опоздает.

Как только ему принесли банку, во двор вошел министр. Он спросил, у кого-нибудь из вас есть последнее желание? Все, кроме нашего знакомого, ответили отказом. А он сказал:

— Я бы хотел попрощаться с моей собакой.

— Не возражаю. А где она?

— Я слышу ее лай около ворот.

— Даю тебе 5 минут.

— Я уложусь и быстрее, премьер.

— Отведите его.

Его отвели к воротам. Офицер тем временем дал команду, и оставшиеся у стены заключенные упали. Нестройно, по порядку, как куклы из театра. Один из них был еще жив, но офицер подошел и выпустил в него две обоймы из пистолета. Наш знакомый доел повидло и отшвырнул банку.

В это время через ворота забежала собака. Она остановилась, словно что-то выглядывала. Затем снова рванула вперед.

— Что за... — проговорил премьер.

Собака был черная и очень худая. С маленькой головой, но огромными глазами, в которых застыл ужас. Она бежала и бежала, открыв пасть, из которой спадал язык, она была такая необычная в этот момент, что все пришли в изумление.

Она прыгнула в объятия заключенного с хриплым ревом. Он почесал ее за ухом. Выхватил оттуда нож (и как он там его спрятал) и выколол ей глаз. Оттуда полилась кровь, обагрив его худое тело. Он не отпускал собаку из рук.

Половина даже не поняла, что случилось. Другие же подбежали к нему, в ужасе, а офицер подхватил безглазую собаку. Она умирала на глазах, остановить кровь не представлялось возможным. Вскоре офицер, стоявший перед ней на коленях, поднялся.

— Она мертва, — со слезами на глазах сказал он.

Наш заключенный показал ему неприличный жест.

— Зачем ты так поступил? — спросил премьер.

— Она была моим лучшим другом.

В этот момент все смотрели на него. В том числе и премьер-министр.

— Это лучшее, что я видел в жизни, — ответил он. — Тебя не расстреляют. Я проникся к тебе уважением и теперь ты свободен. Можешь взять мою машину.

Его отвели к машине, и он умчался куда глаза глядят.

Друг, а вместе с ним и я, долго молчали.

— Но откуда же в булке столько повидла? — спросил я. — И зачем он всем ее предлагает?

— Так после он нашел пропавшие 100 тонн повидла у себя на складе. Банки лежали слишком долго и при малейшем прикосновении взрывались. И тот, кто откусит булку, тоже взорвется.

— Чертово виски, — ответил я, вытирая со лба остатки вновь подошедшего к нам незнакомца.

«Как часто вы думаете: „Мне 25 — я так стар, вернуться бы в беззаботное детство“. Ответ — постоянно. И тут нечего стесняться. Это так же обычно, как покупать фруктовые презервативы. Вам же нет никакого дела до того, что престарелая аптекарша тетя Марина, живущая над вами, будет знать, какими оральными утехами вы будете заниматься сегодня ночью, верно? Даже не важно, с кем — это новый миллениум. Так и мысли о детстве не должны пугать вас. Лучше наслаждайтесь пока доступностью своей эрекции. Вот будет огорчение, когда Антошка, или как вы там зовете свой динглберри, изменит вам в ложе. В любом шлючае, поговорим о детях. Да, вам 25, вы стар и без ирригатора полости рта вам уже давно не обойтись, но вы можете оказать услугу своему ребенку. Вы можете избавить его от проблемы, которая когда-то подкараулила вас, а теперь караулит и его. Это реально! Достаточно испортить ребенку детство, чтобы потом он сказал вам спасибо, поднес вам стакан воды и не сбагрил в богадельню. С младых ногтей заставляйте его работать, причем в самых унизительных местах. Например, драильщиком очка в фастфудницах. Запах кала и мочи ярким бурым пятном отпечатается в его ментальной папочке „Детство“. Почаще наказывайте ребенка, можете фабриковать шалости и сваливать вину на ребенка. Ругайтесь с его матерью. Выбирайте сами: можете сказать жене о своих планах или, для придания натуральности, не говорите ей ничего. Возможно, метод покажется вам слегка радикальным, но я, как почти сертифицированный эксперт, могу порекомендовать его вам, ибо он успешно протестирован на мне. И как видите, я успешный человек.»

Вот даже сейчас, сижу я, ламинирую календари на заказ, никого не трогаю. И вижу я отражение входящего Симы в глянцевом покрытии календаря. Но что с ним не так? Припухлый, с синяками под глазами, испуганной рожей и с неумелой переваливающейся походкой.

— Эй, бро, что с тобой не так?

— Хандра замучила, — прошептал он и повалился на пол.

Я побежал делать ему один ром с колой и два рома без колы.

Тепло пробежало по нашим телам. И между нами тоже. Загорелись глаза у Симы, хотя в остальном он до сих пор казался сильно измученным.

— Так в чем же дело, Лякра?

Маленькие глазки забегали по комнате, Сима приложил палец ко рту и прошептал:

— Я не могу скрыться от него.

— Чето ты сильно простудился, чувак, — отвечаю я.

— Послушай меня внимательно! Он находится рядом, он может скрываться под обличием каждого. Он всегда следит!

— А я? Я тоже могу быть им?

— Конечно нет, Жек! — выкрикнул он. — Ты клевый! Но мне кажется, что он тоже может быть клевым. Как ты... И ничего не поделаешь.

— Выпей терафлюшки что ли. Или колдрекса, там.

— Чего только не пил я...

— И как?

— Насморка больше нет, но невидимый антогонист до сих пор следит за мной. Видимо он где-то здесь. Или, точнее сказать, поблизости. Хотя нет, он здесь, здесь, прямо здесь!

— Слышь, не ори. — Заткнул его я. — Соседи небось уже сидят у стенки и слушают нас. — На этих словах Сима опять успокоился и захандрил.

Я налил еще. Вижу, его руки начали дрожать. Глаза закрылись, а сам он будто отсутствует.

— Послушай же меня, друг. — Тихо заговорил он. — Сегодня я уже испугался своего дантиста. Я знаю конечно, что всегда его боялся. Но сегодня — особенно. Тебе это не кажется странным? Обычно он хорошо лечил зубы. А я вылетел из его кабинета и от стыда пытался нанести себе серьезные увечья. Вот я дурень — мне казалось, что он хочет зарезать меня!

— Расслабся, мэн. Мы тебя вылечим. Если, конечно, это болезнь...

— Я в курсе, чувак. Но когда я после ехал на автобусе, хоть и без проездного, так как забыл его в кармане штанов, что остались лежать у дантиста, ко мне подошла милая дружелюбная кондукторша и попросила предъявить проездной. Я сказал в ответ, что забыл его, а после у меня снова возникло это необъяснимое ощущение, что она хочет зарезать меня ножом. Я езжу в этом автобусе уже 10 лет. Эта кондукторша самая добрая на свете. А я думал, что она зарежет меня. Разве не абсурд? Это все он. Он следит.

— Ок, — произнес я, — но держи себя в руках. Такое спокойно лечат. Вот перхоть — это да, никак не лечится. А твою болезнь — как два пальца обоссать.

— Как два пальца? — заволновался Сима. — Ты же не знаешь, что произошло дальше. Дальше я вылетел из автобуса и побежал к моему самому клевому другу, чтобы попросить его помощи. Сначала я почувствовал облегчение. Доброта так и исходила из него. А затем мне показалось...

— Что же?

— Тоже самое! Мне показалось, что и он может быть тем самым антогонистом. Что он хочет зарезать меня!

— Врешь!

— Да, в это трудно поверить. Но это так!

Я взглянул в его уставшие глаза.

— Сима! Слушай меня внимательно! Нам нужно с тобой до конца в этом разобраться.

— Давай!

— Эти люди — дантист, кондукторша, друг, — они не хотят тебе зла, так?

— Так.

— Они бы тоже постарались тебе помочь?

— Конечно, постарались бы.

— Они бы ни за что не зарезали тебя?

— Истинно так.

Я с удовольствим посмотрел на Симу опять. Он изменялся на глазах. Лякру нельзя было узнать — блеск в глазах, ожившее лицо, веселый и бодрый взгляд. Мы выпили еще. Поговорили. В конце концов, Сима встал и сказал:

— Как же хорошо, что я встретил тебя! Ты меня вылечил. Больше мне не кажется, что за мной кто-то следит. А теперь мне надо бежать. Прощай!

Он пожал мне руку, а под конец даже поцеловал меня. Он направился к выходу. Я смотрел на него с умиротворением.

А потом зарезал его.

«Разные профессии — разные шапки» — прочитал он на ящике с подарками, пришедшем к нему от некого неизвестного хохла. Чего в нем только не было — и огнемет, требующий постоянного подключения к газомагистрали, и бутерброд, в котором, как догадался инженер, вместо мяса были положены кусочки подкожных свиных обрезков. Но, как он прочитал в прилагавшемся к посылке письме, ему требовалось выбрать что-нибудь одно. Вся деревенька желала иметь такие же шапки и оружие, какие были у инженера. Каждую субботу он ходил в парк в новой шляпе и играл в бейсбол со скаутом, который работал молочником, а по выходным доставал свою старинную биту и выигрывал всех, кто бы ни пришел на бейсбольное поле. Кроме инженера, ведь он доставал из туалета железную руку, которая подавала настолько крученые мячи, что даже такой опытный скаут не мог их отбить.

Рядом с железной дорогой все время происходили какие-то страшные, ужасные вещи, но они его никак не касались. На первой же станции три пулеметчика сделали из своего медика бутерброд и съели его, за то что он случайно отрезал сисю пироманке, не зная, что она девушка. А второй его брат — снайпер, не смог найти банку и умер от переизбытка жидкости в организме. Его бабушка перестала быстрее просыпаться, если инж стучал по ней гаечным ключем. Брат сказал, что он повезет инжа на шпиль в Бэдлэндс, если тот изобретет ему бесконечный бутерброд. А пока он ездит с ним в замок Дегрудкип, зажигает в нем синие лампы и отгоняет летающих демоменов.

Иногда они ездили на дамбу Гидра, где раньше работал его дедушка. Вспоминая, как он в детстве чуть не сломал ему руку при рукопожатии, инженер стал брать с собою руку из туалета, а он кричал, как и маленький инженер много лет назад. Дед позвонил его маме и сказал, что она отвратительно его воспитала, потому что не закалила его железную руку как следует. А она извинялась, говоря, что и вправду не знала о существовании такой, потому что и жизнь раньше была другая. Раньше не надо было собирать железные вещи с трупов врагов и обливать их мочой ради лишнего куска сендвича — хватало и умения копать, да взрывать. Но дед настаивал. Оторвал инжу руку и сказал, что тот должен познать горе, прежде чем почувствую настоящую радость. Иначе она не стоит и цента. Инж не огорчился и пришил себе железную руку из сортира, ведь его туалет австралийской зимой 65-го вышел настолько хорош, что даже без железной руки черная дыра унитаза была прекрасной в своей бесконечности.

Отдыхая по вечерам от дневных занятий в ВУЗе, Маша листала замусоленные порно фотки в одном из Плейбоев, что ходили кругами ада по общаге. А по праздникам, бывало, удавалось ей где-то раздобыть свежий Пентхаус, или даже, что считалось особой удачей, журнал студии Private. Вот где было раздолье и фрикционно-поступательный рай, который так манил Машу!

Шли годы, и вездесущий интернет дошел и до Машиной общаги. Бывшую скупость и однообразие порно-фоток из затертых журналов сменила лавина порно из интернета. Великое многообразие жанров, доселе невиданных дабл-пенетрейшенов и дипсротов, зафиксированных беспристрастной видеокамерой, вскружила Машину голову окончательно. Она бросила занятия в ВУЗе и кинулась в пучину порочного сладострастного оргазма на камеру и фотоаппарат. Глубинное проникновение в гортанную полость, двойной пенетрейшен живыми и не очень предметами, море белой липкой влаги на устах и на упругой попке — так закончился первый рабочий день Маши в новом амплуа порно-актрисы, поллюционной феи из эротических снов неокрепших умов школьников.

Округлые поверхности с приемлемым коэффициентом упругости делали свое дело: количество Машиных поклонников росло экспоненциально, любители порно видео по достоинству оценили ее талант в заполнении своего тела инородными объектами и обмене биоактивными жидкостями.

Однажды, уже будучи матерой и искушенной порно-звездой, наша Маша работала с очередным доставщиком пиццы, не подозревая даже, что сей курьер моцареллы и анчоусов в корне переменит ее головокружительную порно-карьеру. Величина его пещеристых тел в сочетании с его неординарными пенетрирующими способностями вскружили голову даже умудренной опытом Маше. Разносчик пиццы, надо сказать, также был весьма повержен напором и страстью порно-принцессы. Соитие закончилось бурным потоком эякулята через гортанную полость в сторону желудка. А после активного рабочего дня доставщик (его, кстати, звали Иннокентий) предложил Маше уединиться у него в квартире, вдалеке от шумного и суетливого режиссера и дотошных видеокамер.

Не вдаваясь в подробности, скажем лишь, что сей опыт поразил и полностью изменил миропонимание Маши. Ее страсть к порнографии базировалась на внутреннем эксгибиционизме, который, в свою очередь, рос прямиком из порно-вакуума девяностых. Однако дела давно минувших лет уже забыты, и Маша с головой погрузилась в секс без камеры, софитов и взъерошенного режиссера, который и порно-то не назовешь совсем. Но это не мешало нашей девушке отдавать себя полностью и безвозмездно курьеру Иннокентию. Маша окончательно променяла порнографический промискуитет на моногамный пенетрационный союз. Они пенетрировали друг друга страстно и со знанием дела, и их дуэту не было конца.

В тот момент, когда меня выбрали в помощники главного лекаря, он оказался в столовой вместе со старыми гномами, и очень грустил, что ему не досталось мое место, очень грустил, да так, что я не выдержала и наколдовала шоколадного гнома Чомски в его покоях. Некоторое время спустя он съел гнома, а меня обозвал длинноухой.

Но потом он таки пробился в лекари, а меня сделали заместителем по травничеству, и все опять повторилось. Затем в оружейной...

Там я повстречала молодого красивого эльфа, который на удивление предпочел меня, а не хоббита... Спасаясь от хоббитской расправы, я неделю отлеживалась в лечебнице, а на все вопросы об эльфе отмалчивалась. Кстати, он мне показался повыше после этого.

Через несколько лет я пригласила хоббита на празднование нашей свадьбы с эльфом, и он приперся. Но нас с эльфом увезли на свадебном олене.

Затем я начала работать в тренировочном лагере лучников, где и увидела его опять. Я плевала на золотые, что мне выплачивали и тренировала молодых эльфов в свое удовольствие. А этот хитрый хоббит в результате стал моим начальником. Он подсовывал мне самых короткоухих эльфов, заставлял смазывать стрелы салом, а я смеялась над его волосатыми пятками.

Моим детям приходилось общаться с его детьми, в результате они приходили домой с торчащими из ушей волосами с детских хоббитских ног...

И тут он приглашает меня к себе.

Я никогда не заходила в его дом, хотя он расположен на соседнем дереве.

На столе у него лежала сувенирная продукция из близлежащей лавки, а также бутылка хоббистого самогона на травах. Он выпил ее угрюмый, а я с улыбкой.

После этого он достал лук, приказал мне сесть на колени и отвернуться к стенке. Стены у него не было, ведь дом находился на дереве, пришлось сесть лицом к двери.

Много рассказывал, как он ненавидит меня. Сказал, что убьет меня, затем отправится на рудники в самые глубокие пещеры, но после вернется и станет свободным как птица. Он велел приготовиться и натянул тетиву.

Вся дрожа от ужаса, я, стоя на коленях, вижу на дверном косяке отметки — они отмечают как рос его сын, — вижу отпечатки копыт — у него дома есть маленький олененок, — а в замочную скважину, она находилась перед моими глазами, — вижу как его низкая и волосатая, хотя и с хорошей грудью, жена ест шоколадного гнома Чомски.

Если бы он сообразил, то ни за чтобы не поставил меня лицом к этой двери...

Я уже не боялась, мне сделалось просто смешно. Я смотрела в замочную скважину и смеялась, как над той книгой в детстве...

А он не отпускает тетиву. Он сидит на полу, плачет и жует волосы с пяток.

— Он никак не насыщается, — грустно прошептал Олень, — видимо он родился с безразмерным желудком.

— Кажется, — добавил Дозер, — само сало его зачало.

Естественно, в запертом женском туалете Киевского вокзала повод для жалоб всегда можно найти. Ведь в нем самое дефицитное — место, отводимое для Оптяка, поэтому его и доставили сюда голодным, отдельно от сала, которым он в данный момент и наполнялся. Приходилось ждать, пока хохол примет необходимые размер и форму, а также начнет нормально функционировать.

Олень отправил негодующее сообщение в твитор, Дозер его отретвитил, снабдя соответствующими хэштегами, и просьба о помощи умчалась далеко за пределы этого туалета по бескрайним просторам сети.

И интернет ответил. Группа анонимусов сконструировала специальные квартальные календари, напичканные всевозможной информацией о кормлении и выгулах хохлов в условиях замкнутых пространств. Казалось, этих знаний хватит чтобы накормить любого мыслимого хохла.

Эти квартальные календари находились сейчас в специальном шлюзе, выглядящим как обыкновенный бачок. Олень невольно приобнял Оптяка, увидев как створки бачка наконец-то начали открываться.

— Начнем с того, — закричал Олень от радости, —  что я прочитаю как изготовить машину для копчения сала, чтобы Оптяк у нас получился нежный и с дымком.

Унитаз рядом с ними под худосочным кулаком Дозера не поменял свою первоначальную форму, поэтому дело докончил Олень, осторожно смазав Дозера салом и протолкнув его в горловину. Там он проник в бачок и удостоверился, что помощь от анонимусов пришла, а створки откроются с секунды на секунду.

Они открылись!

В бачке лежали 500 коробок с каледарями и маленькая записка. В ней говорилось: «Язык календарей — украинский. Для прочтения необходим полностью функционирующий хохол»...

«Закалка», несмотря на свою ужасающую сущность, наносит моральный ущерб сопоставимый с подменой вашего компота стаканчиком свежей урины помноженный на 5,271. Это наука – это доказано. Вы ученый? Нет. Да? Вы не из тех ученых, которые это подсчитали. Если бы вы меньше заботились о цифрах и обратили внимание на вашего ребенка, с ним бы этого не произошло. «Закалки». Удивительно, что вы вообще читаете статью о детях. Вас надо лишить родительских прав. Пока в школе вашего ребенка привязывают к парте в столовой и поливают поносом толстяка, который тот вынашивал три дня, да, это целый ритуал, кстати, вы думаете только о себе. Еще бы он вам сказал про такое – его поливают поносом, позор! А вы наказываете его за то, что он каждый день возвращается, покрытый пахучим поносом. Безответственный вы человек.

— Это ничего, что сало закончилось, — сказал Жекпот, — с утра завезут, не похудеешь.

Оптяк закрыл глаза и вдохнул свежий бодрящий воздух всем своим утробом.

— Ты не понимаешь, Жекпот. Сало — это не просто продукт, как молоко или, скажем, колбаса какая–нибудь. Сало — это часть меня. Всю жизнь с рождения я качу свое сало через поле, заполненное туманом. Я стараюсь идти прямо, но поле рыхлое, а вокруг ничего не видно, нет ориентиров. Легко сбиться с пути, угодить в канаву, пойти неверным путем. Но я стараюсь, черт его дери, стараюсь, насколько хватает моих сил!

На его прикрытых глазах выступили слезы. Ветер размазал их по пухлым щекам.

— Однажды, — продолжил Оптяк, — я прикачу свое сало на берег Стикса. Погружу его в лодку, и добрый лодочник отвезет меня туда, где мне не надо будет больше искать ориентир.

Жекпот вернулся в круг, оставив хохла в одиночестве. Вся компания сидела и смотрела на остатки заката.

— Он поправится, дайте ему время.

Никто не ответил Жекпоту. Да в этом и не было нужды. Тишину нарушал только ветер.